MOFMO - МОФМО
Всё случилось в тот миг, когда вечер перетекает в ночь, а чернила на страницах начинают казаться глубже, чем есть на самом деле. Алексей Маркович, драматург и режиссёр, чьи пьесы были подобны запутанным музыкальным партитурам, где каждая пауза имела вес, сидел за столом, перебирая листы. Его дыхание было ровным, почти незаметным. НЛО, замершее над кипой бумаг, выглядело как мыльный пузырь, застывший в полёте, — переливчатый, хрупкий, не от мира сего. Когда оно потерпело крушение — раздался звук, похожий на лопнувшую струну, — в его оболочке, истончившейся от долгого путешествия сквозь пространства, образовалась трещина. Из этой трещины, из этого разрыва, выпало Оно. То, что называли МОФМО, не было существом в привычном смысле слова. Оно напоминало сгусток тумана, собранный в форму, которую глаз отказывался распознать. Фотография — вот единственный способ его увидеть: на снимке оно проявится как световое пятно, как игра бликов на мокрой дороге. МОФМО оглядело свой рухнувший корабль — эту скорлупу из иной материи, — и, не мешкая, принялось мастерить плот. На столе нашлось всё необходимое: сломанная зубочистка, кусочек почтовой марки, обрывок шерстяной нитки. И оно отправилось в плавание. Река, по которой двинулось MOFMO , была соткана из фантазий Марковича. Она брала начало в блокнотах для заметок, где драматург фиксировал обрывки будущих сцен. Она текла по программам старых спектаклей, пожелтевшим от времени, и огибала островки из скрепок и кнопок. Она разливалась по обратной стороне черновиков, где Маркович рисовал схемы мизансцен. Каждый лист становился новым руслом, каждая строчка — притоком. МОФМО плыло по морям чужой драматургии. Софокл, Шиллер, Беккет — имена драматургов мерцали, как маяки, а их реплики превращались в волны. Оно маневрировало между скалами восклицательных знаков, ныряло в омуты многоточий, выскальзывало на поверхность там, где Маркович ставил жирные точки. Самые опасные участки ждали его на компакт-дисках: там река становилась пунктирной, прерывистой, и плот то и дело проваливался в пустоту между треками. Но настоящим испытанием стали дискеты — те самые, трёхдюймовые, с которыми Маркович не расставался в девяностые. Здесь река была намагниченной: она текла сквозь дорожки и сектора, обтекая сбойные кластеры и битые пиксели. Плот скользил по наклейкам, где корявым почерком было выведено: «Пьеса № 7», «Реплики для Гамлета», «Сны на заказ». Каждое слово было изгибом реки, каждая цифра — порогом. МОФМО плыло везде, где Маркович проливал своё воображение. Работа драматурга была подобна течению: когда он придумывал завязку, река рождалась из крошечного ручейка; когда нагнетал напряжение — становилась бурной и неукротимой; когда находил развязку — успокаивалась и впадала в озеро тишины. Время от времени MOFMO останавливалось на привал. Оно причаливало к берегам из промокательной бумаги, где чернила расплывались диковинными узорами. Оно забиралось в пещеры, вырезанные в толще текста канцелярским ножом. Оно вслушивалось в шёпот слов, которые Маркович перечёркивал красной ручкой. Для МОФМО каждая помарка была кратером, каждое исправление — землетрясением, каждое вычеркнутое слово — исчезнувшим островом. Почему его назвали МОФМО (MOFMO)? Потому что так захотел Маркович. Пять букв — ни больше ни меньше. Они выскочили из-под пера, когда драматург искал имя для персонажа, которого так и не ввёл в пьесу. Он перечитал эти буквы вслух, и они прозвучали как пароль, как заклинание, как радиосигнал из другой галактики. Пять букв — пять нот, пять шагов, пять ударов сердца. В них угадывалось и «море» (бескрайнее, зовущее), и «моф» (детский лепет, первый звук), и «фон» (задний план, на котором разворачивается жизнь). Пока Алексей Маркович перекладывал бумаги, пытаясь найти утерянную страницу, МОФМО преодолело границу между столом и подоконником. Ветер из приоткрытой форточки трепал края бумаг, создавая настоящие волны. Тени от комнатных растений ложились на стол, превращаясь в мангровые заросли. МОФМО плыло. Оно не думало о цели — само движение было его естеством. Потому что реки, нарисованные драматургом, — это единственные реки, по которым стоит плыть. И по этим рекам течёт самая настоящая вода, в которой отражается свет, которого нет в этом мире.
Всё случилось в тот миг, когда вечер перетекает в ночь, а чернила на страницах начинают казаться глубже, чем есть на самом деле. Алексей Маркович, драматург и режиссёр, чьи пьесы были подобны запутанным музыкальным партитурам, где каждая пауза имела вес, сидел за столом, перебирая листы. Его дыхание было ровным, почти незаметным. НЛО, замершее над кипой бумаг, выглядело как мыльный пузырь, застывший в полёте, — переливчатый, хрупкий, не от мира сего. Когда оно потерпело крушение — раздался звук, похожий на лопнувшую струну, — в его оболочке, истончившейся от долгого путешествия сквозь пространства, образовалась трещина. Из этой трещины, из этого разрыва, выпало Оно. То, что называли МОФМО, не было существом в привычном смысле слова. Оно напоминало сгусток тумана, собранный в форму, которую глаз отказывался распознать. Фотография — вот единственный способ его увидеть: на снимке оно проявится как световое пятно, как игра бликов на мокрой дороге. МОФМО оглядело свой рухнувший корабль — эту скорлупу из иной материи, — и, не мешкая, принялось мастерить плот. На столе нашлось всё необходимое: сломанная зубочистка, кусочек почтовой марки, обрывок шерстяной нитки. И оно отправилось в плавание. Река, по которой двинулось MOFMO , была соткана из фантазий Марковича. Она брала начало в блокнотах для заметок, где драматург фиксировал обрывки будущих сцен. Она текла по программам старых спектаклей, пожелтевшим от времени, и огибала островки из скрепок и кнопок. Она разливалась по обратной стороне черновиков, где Маркович рисовал схемы мизансцен. Каждый лист становился новым руслом, каждая строчка — притоком. МОФМО плыло по морям чужой драматургии. Софокл, Шиллер, Беккет — имена драматургов мерцали, как маяки, а их реплики превращались в волны. Оно маневрировало между скалами восклицательных знаков, ныряло в омуты многоточий, выскальзывало на поверхность там, где Маркович ставил жирные точки. Самые опасные участки ждали его на компакт-дисках: там река становилась пунктирной, прерывистой, и плот то и дело проваливался в пустоту между треками. Но настоящим испытанием стали дискеты — те самые, трёхдюймовые, с которыми Маркович не расставался в девяностые. Здесь река была намагниченной: она текла сквозь дорожки и сектора, обтекая сбойные кластеры и битые пиксели. Плот скользил по наклейкам, где корявым почерком было выведено: «Пьеса № 7», «Реплики для Гамлета», «Сны на заказ». Каждое слово было изгибом реки, каждая цифра — порогом. МОФМО плыло везде, где Маркович проливал своё воображение. Работа драматурга была подобна течению: когда он придумывал завязку, река рождалась из крошечного ручейка; когда нагнетал напряжение — становилась бурной и неукротимой; когда находил развязку — успокаивалась и впадала в озеро тишины. Время от времени MOFMO останавливалось на привал. Оно причаливало к берегам из промокательной бумаги, где чернила расплывались диковинными узорами. Оно забиралось в пещеры, вырезанные в толще текста канцелярским ножом. Оно вслушивалось в шёпот слов, которые Маркович перечёркивал красной ручкой. Для МОФМО каждая помарка была кратером, каждое исправление — землетрясением, каждое вычеркнутое слово — исчезнувшим островом. Почему его назвали МОФМО (MOFMO)? Потому что так захотел Маркович. Пять букв — ни больше ни меньше. Они выскочили из-под пера, когда драматург искал имя для персонажа, которого так и не ввёл в пьесу. Он перечитал эти буквы вслух, и они прозвучали как пароль, как заклинание, как радиосигнал из другой галактики. Пять букв — пять нот, пять шагов, пять ударов сердца. В них угадывалось и «море» (бескрайнее, зовущее), и «моф» (детский лепет, первый звук), и «фон» (задний план, на котором разворачивается жизнь). Пока Алексей Маркович перекладывал бумаги, пытаясь найти утерянную страницу, МОФМО преодолело границу между столом и подоконником. Ветер из приоткрытой форточки трепал края бумаг, создавая настоящие волны. Тени от комнатных растений ложились на стол, превращаясь в мангровые заросли. МОФМО плыло. Оно не думало о цели — само движение было его естеством. Потому что реки, нарисованные драматургом, — это единственные реки, по которым стоит плыть. И по этим рекам течёт самая настоящая вода, в которой отражается свет, которого нет в этом мире.