О, бедный Homo sapiens 2
О, бедный Homo sapiens*, Существованье — гнёт. Былые годы зАпояс Один такой заткнёт. Все жили в сушь и впрОголодь, В борьбе ожесточАсь, И никого не трогало, Что чудо жизни — с час. С тех рук впивАвши ландыши, На те глаза дышА, Из ночи в ночь валАндавшись, ГормЯ горит душа. Одна из южных мазанок Была других южнЕй. И ползала, как пАсынок, Трава в ногах у ней. Сушился холст. Бросается Еще сейчас к груди ПлетЕнь в ночной красавице, Хоть год и позади. Он незабвЕнен тем ещё, Что пылью припухАл, Что ветер лУзкал семечки, Сорил по лопухАм. Что незнакомой мАльвою Вёл, как слепца, меня, Чтоб я тебя вымАливал У каждого плетнЯ. Сошёл и стал окИдывать Тех новых луж маслА, Разбег тех рощ ракИтовых, Куда я письма слал. Мой поезд только тронулся, Еще вокзал, Москва, Плясали в кольцах, в кОнусах По нАсыпи, по рвам, А уж гудели кОбзами Колодцы, и, пылЯсь, Скрипели, бились Обземлю СкирдЫ и тополЯ. Пусть жизнью связи портятся, Пусть гордость ум вредит, Но мы умрем со спертостью Тех розысков в груди. Oh, poor Homo sapiens*, Existence is a burden. The years of yore are behind us, One such will suffice. All lived in drought and hunger, In the struggle of their lives, And no one cared about the miracle of life, That it only lasts a moment. They drank the lilies of the valley from those hands, They breathed on those eyes, From night to night, rolling around, The soul is burning. One of the southern maids Was more southern than the others. And she crawled like a son, The grass at her feet. The canvas was drying. She still clings To her chest, The weaver in the night-time beauty, Even though a year has passed. He is unforgettable for this reason, That the dust swelled up, That the wind was cracking seeds, That it was littering the burdock. That the unfamiliar mallow Led me like a blind man, So that I could beg you At every fence. I came down and began to look around At those new pools of oil, At the growth of those rocket groves, Where I sent the letters. My train has just started, Still the station, Moscow, Danced in rings, in cones On the embankment, in the ditches, And already buzzed kObzami Wells, and, piling up, Screaked, beat Obzemlyu Skirdy and topolya. Let life's connections get spoiled, Let pride be the ruin of the mind, But we shall die with the stench Of those ro
О, бедный Homo sapiens*, Существованье — гнёт. Былые годы зАпояс Один такой заткнёт. Все жили в сушь и впрОголодь, В борьбе ожесточАсь, И никого не трогало, Что чудо жизни — с час. С тех рук впивАвши ландыши, На те глаза дышА, Из ночи в ночь валАндавшись, ГормЯ горит душа. Одна из южных мазанок Была других южнЕй. И ползала, как пАсынок, Трава в ногах у ней. Сушился холст. Бросается Еще сейчас к груди ПлетЕнь в ночной красавице, Хоть год и позади. Он незабвЕнен тем ещё, Что пылью припухАл, Что ветер лУзкал семечки, Сорил по лопухАм. Что незнакомой мАльвою Вёл, как слепца, меня, Чтоб я тебя вымАливал У каждого плетнЯ. Сошёл и стал окИдывать Тех новых луж маслА, Разбег тех рощ ракИтовых, Куда я письма слал. Мой поезд только тронулся, Еще вокзал, Москва, Плясали в кольцах, в кОнусах По нАсыпи, по рвам, А уж гудели кОбзами Колодцы, и, пылЯсь, Скрипели, бились Обземлю СкирдЫ и тополЯ. Пусть жизнью связи портятся, Пусть гордость ум вредит, Но мы умрем со спертостью Тех розысков в груди. Oh, poor Homo sapiens*, Existence is a burden. The years of yore are behind us, One such will suffice. All lived in drought and hunger, In the struggle of their lives, And no one cared about the miracle of life, That it only lasts a moment. They drank the lilies of the valley from those hands, They breathed on those eyes, From night to night, rolling around, The soul is burning. One of the southern maids Was more southern than the others. And she crawled like a son, The grass at her feet. The canvas was drying. She still clings To her chest, The weaver in the night-time beauty, Even though a year has passed. He is unforgettable for this reason, That the dust swelled up, That the wind was cracking seeds, That it was littering the burdock. That the unfamiliar mallow Led me like a blind man, So that I could beg you At every fence. I came down and began to look around At those new pools of oil, At the growth of those rocket groves, Where I sent the letters. My train has just started, Still the station, Moscow, Danced in rings, in cones On the embankment, in the ditches, And already buzzed kObzami Wells, and, piling up, Screaked, beat Obzemlyu Skirdy and topolya. Let life's connections get spoiled, Let pride be the ruin of the mind, But we shall die with the stench Of those ro